"…Как и для моего деда, моя настоящая Америка заключалась в ощущении дикой самоуверенной индивидуальности. Но к концу Второй Мировой Войны, с гибелью стольких клевых парней (думаю, где-то с полдюжины только в моем собственном окружении) это чувство стало исчезать… Однако чуть позже совершенно неожиданно оно всплыло вновь снова - появились хипстеры, фланирующие по улицам, потрясая благопристойных граждан, которые с сокрушенным видом качали головой и вопили вслед: "Эй, ты, псих!!!"
Впервые я увидел хипстеров, слоняющихся вокруг Таймс Сквер, в 1944 году, и, честно говоря, в особый восторг они меня тогда не привели. Один из них, Хянчке из Чикаго, подошел ко мне и сказал: "Чувак, я разбитый…" (”Man, I`m beat…”)
Я моментально понял, что этот человек имел в виду. К тому времени я еще не врубался в боп, который тогда был представлен Чарли Берд Паркером, Диззи Гиллеспи и Бэгзом Джексоном; последним из великих свинговых музыкантов считали Дона Баэза, который вскоре свалил в Испанию; но позже я въехал… Незадолго до этого я откопал все мои старые джазовые пластинки в Минтон Плейхаусе - там были Лестер Янг, Бен Уэбстер, Джон Гай, Чарли Кристиан… и др. Ну, а когда я услышал "Берд" Паркера и Диза в клубе Three Dueces, то понял, что они были серьезными музыкантами, игравшими с бестолково пьяным новым саундом, и наплевал на то, о чем думал я сам или мой приятель Сеймур… На самом деле, когда я, потягивая пиво, подпирал стойку спиной, а Диззи, неожиданно подваливший к бармену за стаканчиком (надо думать - воды), встал прямо напротив и, растопырив руки, потянулся за ним прямо над моей башкой, а потом, пританцовывая, ушел, то у меня появилось ощущение, будто он знал - в один прекрасный день я воспою его… и, благодаря стечению некоторых дурацких обстоятельств, опишу одно из его выступлений. О Чарли Паркере в Гарлеме говорили как о величайшем, со времен Ча Берри и Луи Армстронга, музыканте.
Так или иначе, хипстеры, чьей музыкой был боп, выглядели как бандиты; но они говорили между собой о тех же вещах, которые интересовали и меня: длинные зарисовки личного опыта и видения, исповеди на всю ночь, полные страстей, запрещенных и подавляемых Войной; суматоха и шумные сумасбродства, брожение молодого духа (так похожего на древний человеческий дух)… И когда Хянчке, с лучистым светом, брызнувшим из его полных отчаяния глаз, появился среди нас и просто сказал: "Чувак, я разбитый…" - то прозвучало словечко, заимствованное, вероятно, из лексикона каких-нибудь карнавалов (на Среднем Западе) или из наркоманских кафешек… Это был новый язык, настоящий жаргон черных; слово, лаконично выражавшее массу вещей (я разбит, я выпал, я офигел и т.д.) и оно быстро прилипало к тебе, также как и “hung up”.
Некоторые из хипстеров были буйно помешанные, долго и с надрывом гнавшие бессвязную пургу. Это было чертовски здорово. Концерты происходили каждую ночь; настоящая симфония бопа… К 1948 году все стало принимать четкие очертания. В этот буйный год наша группа будет таскаться по улицам, орать “Привет!” и даже останавливаться и разговаривать с любым, кто бросит на нас дружелюбный взгляд… А симпатию к себе хипстеры чуяли за километр… Именно в этом году я встретил Монтгомери Клифта, небритого, в грязной потрепанной куртке. Сутулясь, он брел с компанией вниз по Мэдисон Авеню… и Чарли "Берд" Паркера в черном свитере с высоким воротом. С ним был Бэбс Гонсалес и обалденная красотка…
Большая часть недоразумений, связанных с хипстерами и “разбитым поколением”, возникала из-за того, что всегда существовало два различных стиля хипстеризма, два типа: "cool" (спокойные, безразличные) - бородатые молчуны, погруженные в свои проблемы, с видом язвительного глубокомыслия на лице сидящие в битниковском кабаке, со взглядом, устремленным в едва пригубленный стакан… Их речь тиха и недружелюбна… Их одетые во все черное, подруги, как правило, ничего не говорят… И "hot" - эмоциональные, взрывные, сумасшедшие, общительные (всегда наивные и открытые) сумасбродные чудаки с горящими глазами, которые бегут из бара в бар, из притона в притон… в поисках знакомых, нетерпеливые, подбивающие "сделать это" (”Do It”) безразличных битников, которые стараются не замечать этих наглухо съехавших типов. Большинство писателей "Разбитого Поколения" принадлежит к "взрывной школе". Конечно, наутро надо хорошенько подогреваться пивом, дабы к вечеру засверкать всеми искрящимися гранями других напитков… В большинстве своем соотношение "hot" и "cool" - пятьдесят на пятьдесят. Скажем, такой необузданный хипстер, как я, в конце концов полностью остывает в глубокой буддийской медитации; но когда я иду на джазовую тусовку, я еще чувствую в себе заводные, истошные крики музыкантов: "Дуй, детка, дуй!" (”Blow, baby, bow!”) - хотя сейчас я уже слишком стар для этого.
В 1948 году "взрывные" хипстеры мчались на машинах (как это описано в “On the Road”) в поисках дикого, кипящего джаза; такого как у Уилли Диксона, Счастливчика Томпсона, биг бэнда Чабби Джексона; тогда как "спокойные" внимали, полностью погружаясь в себя, "правильным", но очень клевым группам Ленни Тристано и Майлза Дэвиса… Тогда все выглядело точно также, за исключением того, что это "Все" превратилось по своим масштабам в национальное поколение, к которому и был прилеплен ярлык "BEAT". Все хипстеры этот ярлык ненавидели. Слово "beat" изначально относилось к человеку неимущему, смертельно уставшему, выброшенному за борт жизни; и, как правило, означало печального бродягу, бомжа, засыпающего в подземке. Сейчас это слово приобрело официальный статус и применяется по отношению к людям, которым даже в голову не приходит ночевать в подземке, но которые общаются между собой на новом языке, при помощи новых жестов и отличаются совершенно другими (еще одними другими) нравами. "Разбитое Поколение" просто стало лозунгом и ширмой для революции нравов в Америке.
Я написал "На Дороге" за три недели изумительного мая 1951 года, когда жил в районе Челси, Лоуэр Уэст Сайд, в Манхэттене, на высоте сто футов… Здесь я обратил образ "Разбитого Поколения" в слова и таскался с ним на все университетские пьянки и дикие сборища…, загружая юные, неокрепшие мозги. Окончательно охреневшие в этой грязной дыре, а потому - чересчур восприимчивые… "Да-а-а, это клевые парни, - говорили они, - но куда же запропастились в самом деле Дин Мориэрти и Карло Маркс? (Нил Кэссиди и Аллен Гинзберг) - Я не думаю, что они появятся на таких тусовках. Они слишком своеобразны, слишком таинственны и странны, слишком подпольны…
Рукопись "На Дороге" была спущена со ста футовых небес на землю… И сразу же сыграла в ящик стола, разочаровав моего агента. В тоже время мой издатель, очень интеллигентный человек, сказал мне: "Джек, это почти как у Достоевского… Но кто в этой стране будет сейчас читать такую книгу…" - Ну, я и плюнул на все… За последние пять лет я был всем и никем: бродягой, шахтером, моряком, нищим, журналистом, псевдо-индейцем в Мехико, но я продолжал писать… Моим кумиром был Гете, я верил в силу искусства и мечтал о том, что когда-нибудь напишу третью часть Фауста, что я и сделал в "Докторе Саксе". В 1955 году появилась статья “Джаз Разбитого Поколения” (отрывок из "On the Road"), так что слово "Разбитый" стало распространяться еще быстрее. Оно размножалось так, как размножаются кошки…, с той же скоростью и очень похоже по исполнению. Всюду появились странные, прихипованные мужики (от выражения "hip like cats"; на слэнге слово "cat" означало "мужик", "чувак"), ребятишки из колледжей, толком не знающие за что зацепиться, но в непонятных прикидах, в разговорах между собой вставляющие те же словечки и выражения, которые я слышал когда-то на Таймс-Сквер.

1957 год. Наконец, был опубликован "На Дороге". Всех как будто прорвало в один миг, многих свело вместе и вскоре каждый начал трепаться о "Разбитом Поколении"… Где бы ни появлялся, я давал интервью направо и налево, постоянно отвечая на вопрос: "Что я имел ввиду, придумав такую штуковину?!" Люди стали называться битниками, разбитыми, джазменами, бопниками, постельниками и, в конце концов, провозгласили меня автором всей этой мотни…”

Оригинал статьи на chewbakka.com

еще по теме: мы-никогда-не-играем-одну-и-ту-же-песню-одинаково-дважды-поэтому-пишите-сами-если-хотите